«Ой! Больно!»

— Марина, иди-ка сюда!

Эта фраза и тон, которым она была произнесена, всегда означают только одно: порки не избежать. По моей спине уже бежит привычный холодок, а между ног, наоборот, разгорается пожар. Усилием воли заставляю себя спокойно подойти к столу Антона и взглянуть в глаза своему начальнику, хозяину и любовнику.

— Сегодня провел небольшую ревизию среди горничных. Выбрал произвольно пятерых. И что могу сказать? Никто из них полностью не выполнил стандарт по уборке. У многих ошибки, в контрольное время не уложилась ни одна!

Марина, твои идиотки совсем обленились. И способствуешь этому ты. Это совершенно не допустимо.

Оправдоваться не имеет смысла. Молча, тяну подол юбки вверх и спускаю трусики — их уже можно выжимать. Антон ставит передо мной стул и достает хлыст.

— 50 ударов, Марина!

«Ой, бля. Сидеть спокойно не получится еще дня три. Ооох…»

Первая десятка. Как ни странно, одна из самых болезненных, кажется, дальше гораздо проще. Но не смотря на боль очень хочется кончить. Вот только бы немножко ниже ударил, только бы хлыстик прошел по пизде. Но Антон знает, что у меня на уме — не  дает вертеть попой и кладет удары повыше.

Вторая десятка. Вот уже и привычный жар растекается по всему телу. Должно быть больно, но, скорее, становится еще приятнее. От меня ничего не зависит и становится просто хорошо. А киска, оставленная на произвол судьбы, выдает нехилый оргазм.

— Шлюха, — зло констатирует Антон. От его замечания мне вдруг становится стыдно. Что вызывает еще один оргазм. И выбешивает Антона окончательно.

Третий десяток. Вот теперь становится действительно больно, очень больно. Антон бьет, не жалея, размахнувшись. Это уже выживание. Хочется орать, орать в голос. Но позволяю себе лишь тихо поскуливать.

Четвертый десяток. От боли хочется умереть. Уже не важно, куда попадает хлыст: удары смешались в кучу. Ноги не держат, и слезы текут сами. Ну еще чуть-чууууть…

— Вставай. Руки за голову и в угол.

Распрямляться больно, двигаться тоже. Мешают окончательно сползшие трусы. Попа полыхает огнем, а клитор ноет и требует внимания. Но руки опускать нельзя: наказание еще не закончено.

Антон не унимается:

— Марина, стандарты — это то, что требует обязательного выполнения. Неужели это не ясно??

Вот сейчас можно уже и пару слов в свое оправдание ввернуть.

— Ясно, Антон Дмитриевич! Просто дело в том, что ошибки и недочеты у наших девочек — чаще всего совсем мелкие. Я им на них указываю в процессе работы…

— Ага, мелкие! Ни одна, слышишь, ни одна не уложилась в контрольное время.

— Да-да, но они превысили его всего на минуту-другую. Ведь это не играет особой роли.

— Ха, то есть ты считаешь, что это нормально? И что, ты всем девочкам постоянно халтурить позволяешь? Да? Покажи мне сегодняшние листки контроля уборки.

«Ой, бляя. Это провал. Снова порка?» Холодок опять бежит по спине. Между ног снова течет. Отвечаю тихо:

— Эээ. Дело в том… Я их уже давно не веду. Ошибки у горничных ведь одни и те же, а времени и бумаги уходят тонны…

— Что??? Ты и себе позволяешь плевать на стандарты? Прекрасно, госпожа супервайзер, просто прекрасно!

«Блять, опять хлыст!» Меня тресет от возбуждения, стыда и предвкушения дикой боли.

Шлеп! Ой!

— Я тебе покажу…

Шлеп! Ах!

— как наглеть…

Шлеп! Ууу!

— дрянь ты эдакая…

Шлеп! Ссс!

— ишь что надумала…

Шлеп! Ооо!

— сука!

Шлеп-шлеп-шлеп-шлеп! ИИИ…

Лбом упераюсь в стену, руками зажимаю рот и кусаю пальцы, лишь бы не заорать.

Боль застилает разум, слезы текут ручьми и уже пофиг на свой внешний вид. Задница вихлялась бы, если бы могла. Увы, Антон крепко держет меня за талию. И также крепко порет. Потому что зол, очень зол.

Слов нет, нет мыслей. Кроме одной: блять, больно! Ноги подкашиваются — без поддержки я точно бы упала.

Но вот удары как будто стали реже. Антон перевел дух, и разжал объятия. Руки сами метнулись к попе: погладить, приласкать — пока мой мучитель отвернулся.

Но нет! Окрик:

— Блять, руки — за голову.

Выдыхаю:

— Да — сейчас перечить точно нельзя, иначе добавит.

Антон кладет хлыст на стол. Берет стакан и наливает воды. Смотрит на меня.

Я бы тоже глотнула водички. Во рту совсем пересохло, но мне не предлагают. А под взглядом Антона хочется сжаться, а лучше совсем изчезнуть.

— Марина, это не допустимо!

— Да, я поняла, Антон Дмитриевич. Простите идиотку: больше такое не повторится. — решаюсь посмотреть на него. Нет, суров и прощать не намерен.

— И я хочу, чтобы ты строже спрашивала с горничных. Вспомни, у Светы (наш прошлый супервайзер) такой фигни — кивок на листки контроля — не было. Да?

— Да. Моя вина.

— Угу. Вот и пороть я буду тебя, пока горничные не начнут снова качественно работать. Ясно?

— Ясно…

Конечно, «очень радужная» перспектива вырисовывается.

Антон стоит у окна и продолжает говорить, а я чувствую предательскую струйку, текущую по правой ноге.

— Антон Дмитриевич, извините… кажется, у меня кровь течет…

— Где? Повернись! Блять, Марина! Идиотка! Стой и не двигайся.

Ага, я и не двигаюсь. Антон роется в шкафу, достает бинт, пластырь и черный пузырек.

— Что это?

— Перекись водорода.

— Ой, она же щиплет!

— Дрянные девчонки должны знать, что поркой наказание редко ограничивается. Так что извини: придется потерпеть.

Честно, я очень хотела потерпеть, но получилось плохо. Уж очень сильные и необычные ощущения. Но Антон, ругаясь, все же заставил меня стоять относительно спокойно и наложил повязку.

— А теперь, Марин, едем к врачу. Иначе каюк твоей красивой заднице: шрам останется. Пошли, на машине отвезу. Вечно с тобой морока.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *